Зелёная полоса. Ольга Розанова, девочка из Меленок
Осенью 1317 года князь Михаил Тверской в битве у деревни Бортенево разбил рати москвичей и татар. Владимир тут совершенно ни при чём: Москва уже ощущала себя столицей, Тверь готова была с ней поспорить, Юрий Московский, женатый на сестре великого хана, призвал на помощь непобедимых ордынцев… Однако не такими уж непобедимыми они оказались: татарский воевода Кавгадый бежал с поля боя, а потом пришёл сдаваться в плен с немногими уцелевшими. Михаил отпустил его.
После тверского князя вызвали в Орду — и он знал, что зовут его на смерть: «царь» не простит ему его победы. Но поехал, поскольку понимал: если бежать, то на Русь придёт уже не малый отряд, а огромная армия татар, и повторятся страшные времена Батыева разорения. И он поехал, и принял страшную гибель — один за многих — и теперь почитается святым.
Однако по дороге он заехал помолиться в храм Покрова на Нерли.
И вот это уже имеет к Владимиру прямое отношение: древнему городу не убежать от собственной древности. Можно молодиться, можно искать в себе иные красоты, изобретать новую идентичность, но слишком уж много значат для русской культуры его белокаменные храмы. Слишком много они весят на весах истории, хоть и кажутся невесомыми, особенно в сумерках. Святой в XIV веке знал, что Покров на Нерли — самая красивая русская церковь. Поэтому там и молился, прежде чем принять смерть. И мы, обычные, в XXI веке это знаем. И это знание не отменить (да и зачем, много ли у нас сравнимой с владимирскими соборами красоты?), и оно с неизбежностью давит на город, на то, как воспринимается Владимир своими и пришлыми, и как-то незаметно выдавливает из современности: Владимир? Ну да, слышали, знаем. Что-то такое прекрасное и древнее. Музей, антикварная лавка, нечто важное, но не очень живое.
На самом деле это очень непростая задача — обеспечить мирное сосуществование великой древности и живой современности. Но это тема для другого какого-нибудь разговора, а пока просто удивимся: непонятно ведь, как, почему из тихого Владимира пришла в русскую культуру огненная Ольга Розанова, одна из самых ярких представительниц нашего авангарда.
Вот с разговора о ней и хочется начать, потому что, возможно, ответ на вопрос о том, как могут уживаться прошлое и не настоящее даже, а на ходу изобретаемое будущее, — в истории её жизни.
Уездный город Меленки, где родилась в 1886 году Ольга Розанова, — маленький, незнаменитый, из тех, что от большой истории в стороне. К тому времени в нём было меньше семи тысяч жителей (да и сейчас, кстати сказать, ненамного больше). Три полотняные фабрики, чугуноплавильный завод, начальные школы для мальчиков и девочек, больница, богадельня. Тихий провинциальный уют. Или тихая провинциальная тоска — выбирайте по вкусу, здесь не всегда получается уловить разницу.
Отец будущей художницы — уездный исправник, глава местной полиции. В некоторых биографиях прочтёте, что «семья — дворянская», но это не совсем так. Чин коллежского асессора, до которого дослужился Владимир Розанов, в то время давал право только на личное дворянство. Розанов — сын священника, и жена его, Елизавета Розанова, урождённая Орлова, — тоже поповна. Это знак времени — дворянство как раз сдаёт позиции в новой, освободившейся от позора крепостничества России. Купцы, выходцы из крестьян, дети священников эту Россию строят. По советской ещё инерции мы часто представляем священников тех времён унылыми мракобесами, но если вам мало Лескова с его «Соборянами», чтобы увериться в обратном, вспомните: был такой сельский священник в Шуйском уезде Владимирской губернии — Владимир Цветаев. Многодетный отец, как священнику и положено, все дети — знаменитые учёные, самый прославленный — Иван Владимирович, создатель Музея изящных искусств в Москве, того самого, который мы теперь называем ГМИИ. Ну а кто у Владимира Цветаева внучка — вы, наверное, и так уже догадались.
В семье — четверо детей, детям нужно дать образование, а Меленки при всём уюте мало для этого приспособлены. Поэтому десятилетняя Ольга переезжает к тётке во Владимир, поступать в гимназию. Поступает, учится хорошо, пишет стихи, рисует (гимназические рисунки, увы, не сохранились). А в двадцать лет уезжает в Москву, учиться живописи, и поступает в частное художественное училище Анатолия Большакова. Этюды тех времён на выставках иногда показывают. Работы робкие, но разглядеть в них будущее величие уже, наверное, можно.
Об училище этом, кстати, толком ничего не известно, но Розановой, видимо, не очень там нравилось: через год она попыталась поступить в Строгановку. Не взяли, но, возможно, она посещала Императорское училище как вольнослушательница (искусствоведы не могут договориться — посещала или нет). Потом училась у Юона. Среди соучеников — Кручёных, которого мы помним как поэта, конечно, прежде всего, но он ещё и художник, Надежда Удальцова и великая Любовь Попова, ещё одна гениальная женщина русского авангарда. Они подружились, и даже биографии у них в чем-то похожи: молниеносный взлёт, готовность к экспериментам, безвременная смерть…
В 1910-м Розанова — в числе создателей художественного общества «Союз молодёжи». В нескольких выставках общества, шокировавших тогдашнюю публику, она принимала участие. Это поразительно, но в начале десятых годов Розанова — уже состоявшаяся художница, нашедшая свой стиль и работающая с цветом так смело, как никто до неё. Городские пейзажи того времени — Владимир? Москва? Петербург? Может быть, Меленки? — условны, но забыть их не получается. Чёткая, чуть даже примитивная геометрия, идущая от кубистов, которыми тогда передовые русские мастера увлекались, насмотревшись на коллекции мецената Щукина, и бьющие по глазам яркие цвета, где главная партия — у агрессивного красного.
Кстати, именно что кстати, мы ведь не просто про великую художницу говорим, а про уроженку Владимирской губернии, которая детство и юность провела во Владимире, — одна работа публике запомнилась особенно. Про «Даму в алом платье» писали много, и часто — с восторгом. А ведь это портрет оставшейся во Владимире сестры художницы, Анны. Анна следила за успехами Ольги, а Ольга в письмах успехами хвасталась, иногда даже слегка их преувеличивая.
Вообще, стандартная схема жизни (чтобы не сказать — «жития») художника, который ищет в искусстве новые дороги, предполагает разрыв с прошлым. С любым прошлым и с семьёй в том числе. У Розановой — ничего такого, семью она охотно навещала, наслаждалась после шумных столиц покоем и домашними лакомствами. Уходя в открытый космос авангарда, она оставалась своей и в этой тихой обыденности, у неё получалось совмещать творческое бунтарство с нормальной человеческой жизнью.
После Москвы в её судьбе был Петербург, знаменитая школа Званцевой, где преподавал Петров-Водкин (времена, когда гении учили гениев), дружба с футуристами, знакомство с Малевичем, поиск нового языка, увлечение супрематизмом, и как ответ великому Казимиру — самая, наверное, знаменитая её картина, «Зелёная полоса», она же — «Распылённый свет» (1917, сейчас хранится в музее в Ростове Великом Ярославской области). Белый фон и дрожащая, словно бы живая зелёная линия. В противовес мертвящему «Чёрному квадрату».
Она, как и многие люди её круга, с восторгом приняла крушение старого мира. Собственно, не об этом ли они и мечтали? Они ведь и представить себе не могли, чем всё это обернётся. Да и новая власть поначалу благоволила новым художникам, закупая картины и устраивая выставки «левых живописцев» в совсем уж медвежьих углах. К ужасу тамошних обитателей.
Но странный этот роман советской власти с бунтарями от искусства длился недолго. Близилось время соцреализма, унылого и непробиваемого. Впрочем, Розанова торжества идеологически выдержанного искусства увидеть не успела. И любопытно, наверное, что в училище Большакова, где она начинала, учился вместе с ней Фёдор Модоров, потомственный мстёрский иконописец и один из столпов этого самого соцреализма. Помните наверняка картину «Ходоки у Ленина», хотя едва ли помните автора — у таких художников нет ни лица, ни почерка, тут запоминать нечего. Но автор — как раз Модоров.
Розанова вышивала флаги для революционных празднеств, работала над праздничным оформлением столицы — в голодной Москве тогда часто случались разнообразные праздники. А уж первую годовщину своего переворота большевики готовились отметить с особенным размахом. Осень 1918 года была холодной, художница попала в больницу, болезнь, которую принимали за простуду, оказалась дифтеритом. 7 ноября 1918 года Ольги Розановой не стало.
Её тоже хоронили торжественно, несли до кладбища особенный супрематистский флаг, который ради такого случая изготовили лично Малевич и его ученик-соперник Иван Клюн. Похоронили в Новодевичьем монастыре за Успенской церковью, рядом с могилой Чехова. В 1933-м кладбище внутри монастыря упразднили, прах и надгробие Чехова перенесли на знаменитое Новодевичье, за стены обители. А могила Ольги Владимировны Розановой просто исчезла. А вот могила Модорова на Новодевичьем кладбище цела, хотя и непонятно, зачем упоминать об этом здесь.
У Розановой есть удивительный цикл — «Колода карт». В виде валетов, дам и королей изобразила она предреволюционную богему, своих друзей и соратников. Экстер, Попову, Кручёных. Пиковая дама, как думают некоторые исследователи, — сама Наталья Гончарова, хотя это и не точно. Интересно и без жалости жизнь их колоду раскидала. Экстер и Гончарова уехали из России, и всё у них было неплохо. России только не было. Маяковский — они с Розановой тоже дружили — покончил с собой. Кручёных после самоубийства титулованного друга бросил писать, хотя жил ещё долго, продавая желающим книги с автографами Маяковского. Говорят, поддельными. Тем и кормился. Малевич ломал себя через колено, писал передовиков производства, но слишком уж гениально писал — не ко двору пришёлся новым начальникам. Попова, не успев увидеть всех прелестей дивного большевистского мира, умерла в 1924 году от нелепой скарлатины. Некролог, персональная выставка — и десятилетия забвения.
То же и с Розановой. Некролог в «Известиях» — показатель статуса. Огромная выставка в Москве в 1919-м. И полузапрет, пыльные запасники, годы и годы, которые её работы провели без зрителя. А ведь картинам надо для чего-то, чтобы мы на них смотрели.
Зато теперь мы знаем, кто по-настоящему составляет славу русского искусства XX века. Да и вообще — русского искусства. Розанову, вместе с Экстер, Поповой, Удальцовой и Гончаровой, называют часто «амазонками русского авангарда». Но это как-то глупо. Какие же они амазонки? Они — настоящие королевы.
И важно помнить, что одна из этих королев ходила когда-то по улицам тихого Владимира, никогда про свой город не забывала, и даже в самых нервных, самых пламенных её пейзажах губернская Русь о себе напоминает.
Вот ещё что. Дом, в котором Ольга Розанова жила во Владимире, сохранился (Музейная улица, 10). И он, пишут, гибнет. Владимирцы, надо спасать.