Тихая муза. Евгения Долгорукова (Смирнова)

В Твери до наших дней сохранился Путевой дворец, построенный по приказу Екатерины Второй. Там сейчас расположена Государственная картинная галерея. Правда, во времена Екатерины дворец выглядел чуть по-другому: в начале XIX века его перестроил знаменитый зодчий Росси. Но это для нашего рассказа совершенно не важно. Важно, что императрица, путешествуя между старой и новой столицами, в тверском дворце не раз останавливалась. Вот как раз во время одной из таких остановок графиня Румянцева и представила государыне местную дворянку Евдокию Смирнову.

Мужа Смирновой, армейского капитана, убил бунтовщик Емельян Пугачев. Вдова бедствовала: шесть человек детей и крохотная деревенька, семнадцать душ крепостных. Екатерина пообещала помочь потомству героя и слово сдержала: все дети капитана Смирнова получили блестящее образование за государственный счет. Кроме самого младшего сына — его просто по обычаю века записали в гвардейский полк. Помните — как Петрушу Гринева в «Капитанской дочке»? Только не сержантом, как у Пушкина, а «ундерофицером», и не в Семеновский, а в Измайловский.

Нашей сегодняшней героине, капитанской дочке Евгении Смирновой, повезло еще больше: ее взяла под опеку великая княгиня Наталья Алексеевна, первая жена наследника престола, великого князя Павла Петровича. Дочь обедневшей тверской дворянки воспитывалась в петербургских дворцах.

В 1776 году великая княгиня скончалась после неудачных родов. Ребенка врачи тоже не смогли спасти. Жене Смирновой тогда было всего пять лет, и ее отправили в Смольный институт благородных девиц, основанный, кстати, Екатериной Второй, «чтобы дать государству образованных женщин, хороших матерей, полезных членов семьи и общества». Екатерина увлекалась идеями французских просветителей, а тема роли женщины в истории по понятным причинам интересовала ее особенно. Отвечая (анонимно) на один европейский памфлет, в котором речь шла об истории и современном состоянии России, она довольно обширный фрагмент посвятила царевне Софье, сводной сестре и сопернице Петра, чтобы доказать, что женщина вполне может управлять государством. И это все неудивительно — вслух, конечно, никто не решился бы даже и намекнуть всесильной императрице, что права ее на трон очень сомнительны, но все и в империи, и за границей, об этом, разумеется, помнили.

Евгения Смирнова государством управлять не рвалась, но, правду сказать, и домой, в тверскую глушь рвалась еще меньше. За время учебы она с матерью почти не виделась. В четырнадцать лет девушка с отличием окончила обучение в Смольном, и вторая жена Павла, великая княгиня Мария Федоровна, вернула ее ко двору. Смирнова стала фрейлиной, и это, кстати, служба, по-своему даже утомительная: жизнь придворных дам состояла из бесконечного потока развлечений, но на самом деле все это — сложно регламентированные мероприятия, на которых обязательно присутствовать, соблюдая строгие этикетные правила. Однако красавица наша (ее считали красавицей, да) новой жизнью не тяготилась, танцевала на балах, играла в спектаклях — придворный театр был в моде, и ждала любви.

На одном из таких спектаклей она и познакомилась с князем Иваном Михайловичем Долгоруковым. Ей — шестнадцать, ему — двадцать три, и между ними — настоящее чувство. Князя, кстати, красавцем не считали: взявшись под занавес жизни за мемуары, он с жестокой самоиронией, вообще ему свойственной, описывал собственную внешность. Зато род древний и состояние достаточное, чтобы взять в жены бесприданницу: Евгения Смирнова ведь просто нищая по меркам своего круга. Опять же — веселый нрав, литературный талант… Легко поверить, что девушка влюбилась, и предложение руки и сердца приняла с радостью. Свадьбу играли во дворце наследника, а вот визит к матери невесты князь позже вспоминал не без комичного ужаса: вдова-капитанша Смирнова очень хотела похвастаться и дочерью-смолянкой, и знатным зятем. Зять потешно страдал от внимания диковатой провинциальной публики и писал в мемуарах, что словно бы попал в «отдаленнейшее столетие нашего мира».

Евгения растворилась в семейном счастье. Мужа боготворила до самой смерти, союз их ничто не омрачало.

Долгоруков служил в гвардии, вышел в отставку в чине бригадира, продолжил службу по гражданской части. В 1802–1812 годах Иван Михайлович — гражданский губернатор Владимира.

Он — деятельный чиновник: он строит дороги (вечная русская беда, которую никому не удалось победить и ему тоже не удалось), учреждает во Владимире аптеку, суконную фабрику, разнообразные благотворительные учреждения, и, что, возможно, важнее — гимназию с пансионом. В библиотеке гимназии — в основном книги, подаренные губернатором.

А еще он — создатель первого в России музея вне столиц. На горе Гремяч под Переславлем-Залесским он построил «ботный дом», где хранится с тех пор «Фортуна» — единственный уцелевший корабль потешной флотилии Петра Первого на Плещеевом озере. Переславль тогда входил во Владимирскую губернию, и губернатор не случайно заботился о сохранении судна, которое, по легенде, первый российский император построил собственноручно.

Но не это прославило Ивана Долгорукого. Еще в восьмидесятых годах восемнадцатого столетия он начал писать стихи, пользовавшиеся в образованном обществе успехом, шутливые и легкие. И язык их — простой, без гремучей неуклюжести тогдашних знаменитых одописцев. Он сотрудничал с Карамзиным и печатался в его изданиях, общался с Жуковским, тянулся к тем, кто начинал создавать новую русскую литературу.

Главная героиня его лирических стихов — любезная супруга. В его время поэты даже и любовные стихи писали, сообразуясь с принятыми условностями и ориентируясь на классические (французские в первую очередь) образцы. Он своих чувств не стеснялся. В свете юную фрейлину Евгению Смирнову прозвали Ниной — такие прозвища были в моде, Нина — имя героини пьесы, которую ставили в придворном театре и роль которой Евгении особенно удалась. Долгоруков в стихах воспевает Нину, отлично отдавая себе отчет в том, что узкий круг образованных читателей поймет, о ком идет речь.

Без затей, в простом обряде
Дома с Ниной жить мне — рай;
С нею в поле иль во граде
Мне любезен всякий край.
С ней убожества не знаю;
Все по мне и все на нрав.
Нина тут — я не скучаю;
Нины нет — и нет забав!

Это довольно необычно для людей их круга, где браки чаще всего заключаются по расчету, а над супружеской любовью принято смеяться почти в открытую. Супруги любили друг друга искренне, жизнь их была почти идиллической. Однако в 1804 году, в возрасте 33 лет княгиня Евгения Долгорукова умерла во Владимире. Как решили доктора — от чахотки. Стоит, впрочем, иметь в виду, что «чахоткой» тогда могли назвать не только туберкулез, но и любую другую болезнь, которую затруднялись точно диагностировать.

Хоронили княгиню в Донском монастыре в Москве. А через четыре года безутешный вдовец выпустил сборник стихов — «Сумерки моей жизни». И посвятил книгу памяти жены — дело для тех времен тоже совершенно необычное. Если серьезно, и теперь поэты редко славятся супружеской верностью. Долгоруков же не прятал ни любви, ни скорби.

Нет нужды, наверное, выискивать особую какую-то связь владимирской земли с историей любивших друг друга до самой смерти Ивана и Евгении Долгоруковых. Князь мог бы оказаться чиновником в любом другом городе, это понятно, Владимир для них в некотором смысле — случайная точка: «Мне любезен всякий край». Но именно здесь провели они два последних года вместе, здесь она угасала, здесь он печалился, понимая, что скоро потеряет любимую. Здесь писал для нее стихи. Которые нам, после всего, что с русской поэзией за истекшие столетия случилось, могут показаться незамысловатыми, конечно, но уж точно не покажутся неискренними.

Ах! Как скучно жить в разлуке
С тою, кто души милей!
Нет ни доли, нет ни муки,
Чтоб могла сравниться с ней!
И несчастие прелестно
Для того, кто с дорогой;
А тому ничто не лестно,
Кто не зрит ее с собой.

Да, между прочим, у влюбленных, проживших вместе 16 лет, было десять детей, двое из которых умерли во младенчестве.

И, пожалуй, вот еще что стоит сказать: через три года после смерти любимой (и еще до выхода из печати «Сумерек моей жизни») поэт и губернатор Иван Михайлович Долгоруков женился во второй раз, на дочери бывшего предводителя владимирского дворянства Аграфене Пожарской.

Однако когда пришел его черед умирать, в 1823-м, он пожелал, чтобы похоронили его рядом с княгиней Евгенией, урожденной Смирновой. Обиделась ли Аграфена — неведомо, но последнюю волю супруга она выполнила.

Могила Ивана и Евгении Долгоруковых на кладбище московского Донского монастыря уцелела, а вот надгробный камень — нет. На новом, установленном в ХХ веке — только его имя. Но и она там, они навсегда вместе.

Кстати, великосветским своим прозвищем княгиня обязана комической опере француза Николя Далейрака «Нина, или Женщина, обезумевшая от любви»: дочь богача влюбляется в бедного юношу, отец ее не дает позволения на брак, он-то ведь присмотрел уже для дочки выгодную партию; до Нины доходит слух, что ее любимый погиб на дуэли, и она теряет рассудок. Но кончается все хорошо — это же комедия. Галантный век ценил такие сюжеты.

Есть и в этом, наверное, какой-то знак. Или все-таки нет? Не было ведь в тихом семейном счастье Долгоруковых никакого страстного безумия.